Гончаров Иван Александрович

1812 год
-
1891 год

Россия (СССР)

Русский писатель, автор романов: «Обыкновенная история», «Обломов» и «Обрыв».

В 1852-1854 годах плавал на фрегате «Паллада». С 1856 года - цензор Министерства внутренних дел, в 1862-1863 - главный редактор газеты «Северная почта», того же министерства.

«Творчество Гончарова - холодный душ, прививка против розовых соплей, голубых слюней, «сердечных излияний» (его термин!), безумных мечтаний, безбрежного идеализма. Умный Гончаров видел нигилистов, видел народников, видел народовольцев и смерть Александра Освободителя. Видел и понял, что за этими розовыми идеалами идут свинцовые времена, что идеализм кончится деспотизмом. За розовым и голубым жеманством шло красное палачество. Его книги были пророчеством, спасительным для России. Не помогло. Наплевали и пошли дальше. Вообще на всех фронтах у Гончарова нарисовался полный облом. Он хотел предостеречь - и не был услышан. Он хотел «влиять на умы молодёжи» (печатался в «Современнике», не где-нибудь!), но молодёжь была левая и ему не поверила. Он ясно видел обрыв, к которому бежала Россия, как его безрассудная Вера, чтобы беззаконно отдаться нигилизму и левым идеям, как Марку Волохову с ружьём, питающемуся чужими подачками (за счёт того общества, которое он хотел разрушить). Иван Гончаров стоял в засаде над этой пропастью во ржи, над этим обрывом, и хотел поймать Россию на лету, как заблудившегося, неосторожного ребёнка - и не поймал. А свою жизнь он устроил по-человечески. Захотелось увидеть мир, а денег не было. (Он не кропал. Он писал, писал редко, взвешенно, шлифуя слова, как драгоценные камни: неяркий и неброский жемчуг, водившийся когда-то в наших реках.) И вот он нанимается в 1852 году секретарём. Секретарём к адмиралу Е.В. Путятину, в кругосветку, на фрегат «Паллада» […] Он оставил нам (через век и 15 лет!) три задачки, а решения всё ещё нет. Современникам он оставил три «проклятых», роковых вопроса, поэтому левые радикалы поспешили проклясть и заклеймить его. Иностранным читателям, позавчерашним и сегодняшним, он оставил учебник, по которому можно изучать Россию. Академическое издание. Беспощадная объективность. Норма, а не патология, как у Достоевского. Просто жизнь. Какова же жизнь и какова же норма?

«Обыкновенная история» - вот норма жизни ещё с пушкинских времён: «Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел...» Разве это не история старшего и младшего Адуевых? «Кто постепенно жизни холод с годами вытерпеть сумел...» «Кто в двадцать лет был франт и хват, а в тридцать выгодно женат. Кто в пятьдесят освободился от частных и других долгов, кто славы, денег и чинов спокойно в очередь добился...» Вы не забыли, что русская литература служит обедню в храме, построенном Пушкиным? И не страшно ли вам? Молодой Саша Адуев был восторжен и глуп, а дядюшка Пётр Иваныч учил его жизненной премудрости. А потом он вошёл во вкус, дослужился, взял в приданое 1000 душ и стал холодным, бездушным чиновником, функционером, хуже дядюшки.

Жуткая закономерность: в тридцать лет российский бюрократ превращается в скотину в вицмундире, и всё человеческое в нем умирает. И мрёт от горя, тоски и нежити жена дядюшки, поэтическая Лиза. За десять лет добрый и умный муж довел её до чахотки и до желания умереть.

Гоголь мелкого чиновника пожалел, Чехов будет над ними издеваться, будет их ненавидеть. Салтыков-Щедрин посмеется, правда, без чеховской личной злости и пристрастия. А Гончаров просто констатирует: в России служба приводит чиновника к утрате всего человеческого. И чем больше денег, тем меньше души. Чиновник должен стать зомби, функционером, должен бессмертную душу свою потерять. Это закон.

И должен брать, если он беден и без видов, как Иван Матвеевич (у Гончарова в «Обломове»), который «записывает мужиков» и копит трёх- и пятирублевки. Но не это самое худшее. Гончарову предстояло понять, от чего погибнет Россия. Он не знал как, но знал - от чего. От Российской империи до наших дней этот диагноз: обломовщина. У сильно «задушевного» идеалиста и мечтателя Обломова были землица, крепостные, имение. Он пролежал на диване и то, и другое, и третье. Мечтать вредно, заноситься вредно, считать себя пупом земли - вредно. За Обломовых работают Штольцы: умные, бодрые, деятельные немцы. У них сначала ничего нет, но они всё наживут, да ещё и Обломовым помогут, и женятся на их невестах, и будут счастливы. Россию спасают немцы. И цари у нас, кстати, с Екатерины II, - из немцев. И детей Обломовых добрые немцы воспитают. А хватит ли немцев на Россию? Россия пролежит на диване и свои ресурсы, и своих людей, и вся изойдёт в пустых мечтах, но в час «X» штольцев не хватит, власть возьмут лакеи Захары, такие же неряхи и распустёхи, как их баре, но ещё и неграмотные, а руководить ими будут такие ранние швондеры, как хам Тарантьев. Они уничтожат или изгонят штольцев и поработят обломовых, но толку будет мало: даже порабощённые, под кнутом, обломовы будут плохо работать, а Захары будут плохо ими руководить. А продолжение - в «Обрыве». Нигилист Марк, который и обедает-то остатками от обеда в Верином имении (по милости Райского), имеет за душой одного Прудона, что, мол, собственность - это кража. Ещё у него есть широкополая шляпа и ружьё. И со всем этим «инвентарем» он зовёт Веру, обещая свободную любовь. Но звать-то некуда. Он сам бездомен. Под обрыв - и в кусты. Вера раскается, её простят, её возьмет за себя верный друг, богатый и учёный помещик. А вот Россия раскаяться не захотела, и помещика -  друга или брата Райского не нашлось. И всё закончилось не собственностью, а кражей. Под обрывом, в кустах».

Новодворская В.И., Поэты и цари, М., «Аст», 2009 г., с. 38 и 39-41.

 

«К условиям творчества Гончарова, кроме его медлительности, относилась и тяжесть самого труда, как орудия творчества. Сомнения автора касались не только существа его произведений, но и самой формы в её мельчайших подробностях. Это доказывают его авторские корректуры, которые составляли, подобно корректурам Толстого, истинную муку редакторов. В них вставлялись и исключались обширные места, по нескольку раз переделывалось какое-либо выражение, переставлялись слова, и уже подписанная к печати корректура внезапно требовалась обратно для новой переработки. Поэтому рабочая сторона творчества доставалась ему тяжело. «Я служу искусству, как запряжённый вол», - писал он Тургеневу.
Вспоминая свою литературную деятельность, он сказал мне в 1880 году: «Помните, что говорит у Пушкина старый цыган Алеко: «Ты любишь горестно и трудно, а сердце женское шутя», вот так и я пишу - горестно и трудно, а другим оно даётся шутя».
Эта «горестная и трудная» работа для успеха своего нуждалась и в особой обстановке.
С одной стороны, он - русский человек до мозга костей - не был способен к размеренному, распределённому на порции труду - по столько-то страниц в день, как это делал, например, Золя, а с другой стороны, когда внешние обстоятельства и личное настроение складывались гармонически, он был способен работать запоем».

Кони А.Ф., Иван Александрович Гончаров / Воспоминания о писателях, М., «Правда», 1989 г., с. 58.

 

И.А. Гончаров рассуждал о «… двух вариантах творческого процесса, определяемых тем,  что преобладает в художнике, «ум или фантазия и так называемое сердце». У  писателей, которых Гончаров относит к первой группе («сознательное  творчество»), «ум тонок, наблюдателен и превозмогает фантазию и сердце». У  писателей иной породы («бессознательное творчество») «при избытке фантазии,  и при - относительно меньшем против таланта - уме образ поглощает в себе  значение, идею». К последним Гончаров относил самого себя, опираясь, вернее всего, на отзыв В. Г. Белинского (статья «Взгляд на русскую литературу 1847 года»), в котором автор романа «Обыкновенная история» как преимущественно поэт-художник противопоставлялся автору романа «Кто виноват?» как преимущественно поэту мысли…»

Краснощёкова Е.А., И.А. Гончаров: Мир творчества,  СПб, «Пушкинский фонд»,  1997 г., с.11.

 

«Учёный ничего не создаёт (В случае создания изобретений или методик - это точно не так - Прим. И.Л. Викентьева), а открывает готовую и скрытую в природе правду, а художник создаёт подобие правды, то есть наблюдаемая им правда отражается в его фантазии, и он переносит эти отражения в своё произведение. Это и будет художественная правда. Следовательно, художественная правда и правда действительности - не одно и то же. Явление, перенесённое целиком из жизни в произведение искусства потеряет истинность действительности и не станет художественной правдой.  Поставьте рядом два-три факта из жизни, как они случились, выйдет неверно, даже неправдоподобно. Отчего же это? Именно от того, что художник пишет не прямо с природы и с жизни, а создаёт правдоподобие их. В этом и заключается процесс творчества».

Гончаров И.А., Русские писатели о литературном труде, Том 3, М., «Советский писатель», 1955 г., с. 95.

 

 

«Когда кто-то поинтересовался у известного писателя Ивана Александровича Гончарова, почему он, прекрасный беллетрист, человек интересных взглядов и большого ума, так и ходит бобылём, не найдя себе спутницы жизни, Гончаров ответил (может быть, задумчиво, а скорее всего, печально):
- В ум не поцелуешь».

Таранов П.С., Управление без тайн: новая книга руководителя, Симферополь, «Квадранал», 2003 г., с. 142.

Новости
Случайная цитата
  • Ф.М. Достоевский в 1863 г., после поездки по Европе, о свободе
    «Провозгласили... liberte, еqаlitе, fraternite. Очень хорошо-с. Что такое liberte? Свобода. Какая свободa? Одинаковая свобода всем делать всё что угодно, в пределах закона. Когда можнo делать всё что угодно? Когда имеешь миллион. Даёт ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает всё, что угодно, а тот, с которым делают что угодно». Достоевский Ф.М., Зимние заметки о летних впечатлениях...