Мандельштам Осип Эмильевич

1891 год
-
1938 год

Россия (СССР)

Будет и мой черёд –
Чую размах крыла.
Так - но куда уйдёт
Мысли живой стрела?

Осип Мандельштам

 

Отечественный поэт.

Осип Мандельштам занимался в Сорбонне, Гейдельбергском и Санкт-Петербургском университетах.

Начинал в поэзии как символист, позже вошёл в группу акмеистов, о которых поэт сказал так: «Мы смысловики».

 

«Мандельштам - единственный русский поэт, не знавший ученичества и юношеских стихов (у Блока их много, у Цветаевой - тоже, у Ахматовой - меньше, у Гумилёва - мало. Но у Мандельштама их нет совсем!). Птицы учатся летать, но не учатся петь. Это дано им от природы. В 20 лет Мандельштам не только пишет как бог, но он ещё и меняет судьбу и избирает веру. 14 мая 1911 года в Выборге, в методистской церкви, он принимает христианство».

Новодворская В.И. , Поэты и цари, М., «Аст», 2010 г., с. 255.

 

«Мандельштам читал у Анны Андреевны «Разговор о Данте». Мандельштам невысок, тощий, с узким лбом, небольшим прогнутым носом, с острой нижней частью лица в неряшливой почти седой бородке, с взглядом напряжённым и как бы не видящим пустяков. Он говорит, поджимая беззубый рот, певуче, с неожиданной интонационной изысканностью русской речи. Он переполнен ритмами, как переполнен мыслями и прекрасными словами. Читая, он покачивается, шевелит руками; он с наслаждением дышит в такт словам - с физиологичностью корифея, за которым выступает пляшущий хор. Он ходит смешно, с слишком прямой спиной и как бы приподнимаясь на цыпочках. Мандельштам слывет сумасшедшим и действительно кажется сумасшедшим среди людей, привыкших скрывать или подтасовывать свои импульсы. Для него, вероятно, не существует расстояния между импульсом и поступком, - расстояния, которое составляет сущность европейского уклада. А. А. говорит: «Осип - это ящик с сюрпризами». Должно быть, он очень разный. И в состоянии скандала, должно быть, он натуральнее. Но благолепный Мандельштам, каким он особенно старается быть у А. А., - нелеп. Ему не совладать с простейшими аксессуарами нашей цивилизации. Его воротничок и галстук - сами по себе. Что касается штанов, слишком коротких, из тонкой коричневой ткани в полоску, то таких штанов не бывает. Эту штуку жене выдали на платье. Его бытовые жесты поразительно непрактичны. В странной вежливости его поклонов под прямым углом, в неумелом рукопожатии, захватывающем в горсточку ваши пальцы, в певучей нежности интонаций, когда он просит передать ему спичку, - какая-то ритмическая и весёлая буффонада. Он располагает обыденным языком, немного богемным, немного вульгарным. Вроде того как во время чтения он, оглядываясь, спросил: «Не слишком быстро я тараторю?» Но стоит нажать на важную тему, и с силой распахиваются входы в высокую речь. Он взмахивает руками, его глаза выражают полную отрешённость от стула, и собеседника, и недоеденного бутерброда на блюдце. Он говорит словами своих стихов: косноязычно (с мычанием, со словцом «этого...», беспрерывно пересекающим речь), грандиозно, бесстыдно. Не забывая всё-таки хитрить и шутить».

Гинзбург Л.Я., Литература в поисках реальности: Статьи. Эссе. Заметки., Л., «Советский писатель», 1987 г., с. 238-239.

 

Она же так объясняла деятельность О.Э  Мандельштама: «Люди  жертвовали  делу  жизнью,  здоровьем,  свободой, карьерой, имуществом. Мандельштамовское юродство - жертва  бытовым  обликом человека. Это значит - ни одна частица волевого напряжения не истрачена вне поэтической  работы. Поэтическая  работа  так  нуждается  в самопринуждении поэта; без непрерывного самопринуждения так быстро грубеет и  мельчает.  Всё ушло туда, и в быту остался  чудак  с  нерегулированными  желаниями, «сумасшедший»

Гинзбург Л.Я.,  Человек  за  письменным  столом.  Эссе. Из воспоминаний. Четыре повествования. Л., «Советский писатель» 1989 г., с.144.

 

В СССР работы О.Э. Мандельштаму не находилось… Вероятно, это был один из факторов, что в 30-х годах XX века он демонстративно рвёт отношения не только с советской действительностью, но и с культурной традицией… Осенью 1933 года он пишет антисталинское стихотворение и читает его всем подряд:

Мы живём, под собою не чуя страны ,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы как черви жирны,
А слова как пудовые гири верны - 
Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей - 
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, куёт за указом указ - 
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз
Что ни казнь у него, то малина
И широкая грудь осетина.

 

 

Увы, «Мандельштам начала тридцатых всё чаще вёл себя как юродивый. Он беспрерывно требовал третейских судов, склочничал, скандалил, - жизнь его превратилась в трагифарс»

Быков Д.Л., Борис Пастернак, М., «Молодая гвардия», 2008 г., с. 477.

 

«В мае 1934 года его арестовали (как раз в этой проклятой квартире у них  гостила Ахматова). Мандельштама не пытали, но он наслушался и насмотрелся.  Он почти теряет рассудок, он называет многих из тех, кому читал эти стихи.  Самых ценных - Лёву Гумилева, Ахматову, Пастернака - он не назвал. Назвал  Эмму Герштейн (она потом возмущалась, а он ответил: «Не Пастернака же мне  было называть!»). Слава Богу, по этому делу не взяли больше никого. Бухарин и здесь заступился (Сталин ему этого не простил). Безумного и больного,  сразу состарившегося поэта отправляют на три года в ссылку в Чердынь, а  потом даже разрешают выбрать Воронеж (минус 12 крупных городов, Воронеж  таковым не считался). Кремлёвский кот знает, что птичка не улетит, он  наслаждается агонией несчастного гения. А тот посвящает ему стихи и даже  требует от Пастернака, чтобы он срочно полюбил Сталина. Иногда прорываются  гениальные строчки, но читать весь этот бред и ужас тяжело, тем паче что  чувствуется рука мастера. Даже во лжи, в унижениях, в бреду. В 1937 году кончается срок ссылки. Нет ни денег, ни заработков, ни жилья.  Мандельштамы почти побираются, но многие трусят и ничего не дают. В Москву  не пускают, они живут то в Савелове, возле Кимр, то в Калинине, наезжая на  несколько часов в Москву за «сбором средств», то есть милостыней. Когда поэт  приходит в себя, он забывает маскироваться и пишет великие стихи (но уже не  антисталинские). И вдруг - радость! Литфонд даёт беднягам путевку в санаторий в Саматихе.  Комната! Еда! Баня! Это кремлёвский кот вспомнил про смятый комочек перьев.  В Саматихе его берут, и 2 мая 1938 года он исчезает навсегда. Приговор ОСО,  транзитный лагерь под Владивостоком, последнее письмо, что нет смысла  посылать вещи и продукты (отберут воры). Это была страшная смерть, смерть  «доходяги», «фитиля», «Ивана Ивановича» (воры ненавидели интеллигентов). Его  казнили руками блатарей. Большой грех - убить пересмешника, но ещё больший -  отправить его живым в дальние лагеря на растерзание уголовникам».

Валерия Новодворская, Поэты и цари, М., «Аст»; «Аст Москва»; «Харвест», 2009 г.

 

 

Жена - Надежда Яковлевна Мандельштам.

Новости
Случайная цитата
  • Жалеть можно не только негров…
    Белла Ахмадулина: «Вечные изгои человечества: негр, поэт, собака, да? Те, кто наиболее беззащитен. А так как в детстве я не раз перечитывала «Хижину дяди Тома», то в пылкой убеждённости, что нельзя никого обижать, отправила в «Пионерскую правду» стихотворение, заступаясь за негров. Я даже помню фамилию редактора, которая мне ответила. Смирнова. Она написала изумительное письмо: «Девочка, я чувствую, ты очень добрая. Но оглянись вокруг и увидишь, что жалеть можно не только негров». Мы потом вс...