Шаламов Варлам Тихонович

1907 год
-
1982 год

Россия (СССР)

Русский прозаик и поэт. Автор ряда художественных произведений о советских лагерях, наиболее известные: «Колымские рассказы».

В 1929 году за распространение письма В.И. Ленина к XII съезду ВКП (б) был арестован и приговорён к трём годам заключения. Вторично арестован в 1937 году за «антисоветскую агитацию» и получил 10 лет.

Провёл в сталинских лагерях в общей сложности 17 лет.

 

«19 февраля 1929 года я был арестован. Я работал на Березниках... Берзин звал меня на Колыму, на колонизацию края, но я отказался. У меня были другие планы... Вернулся в Москву в 1932 году и крепко стоял на всех четырёх лапах. Стал работать в журналах, писать, перестал замечать время, научился отличать в стихах своё и чужое. Калёным желёзом старался всё чужое вытравить. Писал день и ночь. Думал над рассказом, над его возможностями и формой. Научился, как казалось мне, понимать, зачем нужен дождь в рассказе «Мадемуазель Фифи» Мопассана. Написал 150 сюжетов рассказов, не использованных ещё, около 200 стихотворений. Увы, жена тогдашняя моя мало понимала в стихах и рассказах и сберегла напечатанное и не сберегла написанного, пока я был на Колыме... Я понял также, что в искусстве места хватит всем и не нужно тесниться и выталкивать кого-то из писательских рядов. Напиши сам, своё... Я написал несколько рассказов, и их охотно напечатали... Я набирал силу. Стихи писались, но не читались никому. Я должен был добиться прежде всего «лица необщего выражения». Готовилась книжка рассказов. План был такой: в 1938 году первая книжка - прозы. Потом вторая книжка. Сборник стихов. […]

В ночь на 12 января 1937 года в мою дверь постучали... С первой тюремной минуты мне было ясно, что никаких ошибок в арестах нет, что идёт планомерное истребление целой «социальной» группы - всех, кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить... С1937 года по 1956 год я был в лагерях и ссылке. Условия Севера исключают вовсе возможность писать и хранить рассказы и стихи - даже если бы «написалось». Я четыре года не держал в руках книги, газеты. Но потом оказалось, что стихи иногда можно писать и хранить. Многое из написанного - до ста стихотворений - пропало безвозвратно. Но что-то сохранилось. В 1949 году я, работая фельдшером в лагере, попал на «лесную командировку» - и всё свободное время писал: на обороте старых рецептурных книг, на полосках оберточной бумаги, на каких-то кульках».

Шаламов В.Т., Воспоминания, М., «Аст», 2003 г., с. 9 и 10-11.

 

«Морозов и Фигнер пробыли в Шлиссельбургской крепости при строжайшем тюремном режиме по двадцать лет и вышли вполне трудоспособными людьми. Фигнер нашла силы для дальнейшей активной работы в революции, затем написала десятитомные воспоминания о перенесенных ужасах, а Морозов написал ряд известных научных работ и женился по любви на какой-то гимназистке».

Шаламов В.Т., Колымские рассказы, М., «Эксмо», 2008 г., с. 97.

 

 

В.Т. Шаламов «Отсидел, как известно, много лет в колымских лагерях, в пятидесятые был выпущен, реабилитирован, вернулся в Москву, писал рассказы о лагерях, не печатался, естественно. Ему повезло со своей литературой гораздо менее, чем Солженицыну, - его никто не тащил паровозом. Даже в хрущёвскую оттепель, когда появились в печати произведения на лагерную тему, - рассказы Шаламова были слишком круты, честны, наги, и - без привнесения некоей «высшей организующей идеи» насчёт того, что справедливость должна восторжествовать, что достойные люди даже в лагере остаются людьми, что чувство исторического оптимизма всё-таки владеет автором и прочая херня, которую обязательно ввинчивали в свои писания авторы менее честные, упорные и талантливые. В результате редакторы давали Шаламову много советов, это они умели, и возвращали ему все рукописи. А в литературе он понимал.

И эстетической концепции придерживался собственной. Состояла она в том, что когда правда жизни настолько жестока, крута и владеет всем существом человека, как это было в колымских лагерях, то высшая задача автора - это суметь дать всю правду, только правду, ничего кроме правды - честным, простым, ясным и выразительным языком, адекватным для передачи этого поистине убийственного материала, который воздействует сильнее любой беллетристики, и бeзo вcякиx этих финтифлюшек и прекраснодушньх домыслов.

Рассказы Шаламова останутся в русской литературе навсегда. Это веха истории, это документ эпохи, написанный так, что он не может стареть: там нечему стареть, там сугубый реализм обнажен до вечной сути. -  Да, так когда Шаламов, естественно переживавший своё непечатание, прочёл в «Новом мире» «Один день Ивана Денисовича» Солженицына - который появился только потому, что полностью совпал с представлениями Твардовского, тогдашнего и самого знаменитого из всех главных редакторов «Нового мира», о том, каковой надлежит быть литературе, и Твардовский лично редактировал текст мрачного, несговорчивого и высокомерного Солженицына, и всеми своими возможностями лично у Хрущёва пробивал публикацию, - когда Шаламов прочёл эту повесть, достаточно слабую и вполне заурядную с чисто литературной точки зрения, но явившуюся «первой настоящей ласточкой», и ласточка эта на глазах превращалась в беркута, и слава Солженицына явилась мгновенной и мощной, и лагерный мир стал открыт широкому читателю ... (у Твардовского были свои представления о литературе, он издевался над «нетленкой» и «литературой для вечности», он отклонил «Мастера и Маргариту», что широко известно, он «рубил правду в матку», но не в самую матку, его отец был в тридцатые раскулачен и сослан, а сам Саша Твардовский написал «Страну Муравию» и получил за этот гимн коллективизации Сталинскую премию и орден Трудового Красного знамени, и поэтому всю жизнь пил и стал алкоголиком, и допустимую меру правды чуял безошибочно, и в результате напечатал в своём «Новом мире» массу сермяжно-реалистических произведений, которых давно никто не помнит за бездарностью и никчемностью...) - так вот, встретив на улице знакомого с «иванденисовическим» номером «Нового мира» в руках, Шаламов, жалковато улыбаясь, спросил: «А вам не кажется, что в советской литературе появился ещё один лакировщик?» (Теперь уж и забыт советско-литературно-критический термин «лакировка действительности» - который в советские времена лепили к тем, кто сладко и розово идеализировал эту действительность даже по сравнению с тем каноном, который был предписан соцреализмом)»

Веллер М.И., Слово и профессия, «Аст», 2008 г., с.165-166.

 

«Первая книга на русском языке, в которой были напечатаны (с редакционной правкой и не в авторской последовательности) три сборника «Колымских рассказов», появилась в Лондоне в 1978 году. Шаламов увидел её уже в доме престарелых незадолго до смерти...»

Соловьёв С.М., «Теория искусства и жизни была у него законченная» - предисловие к книге: Шаламов В.Т., Всё или ничего: эссе о поэзии и прозе, СПб, «Лимбус Прес»; «Издательство К. Тублина», 2016 г., с. 17.

 

Новости
Случайная цитата
  • Мистика и наука по Бертрану Расселу
    «Я уверен, что когда мистики противопоставляют «реальность» и «видимость», слово «реальность» имеет не логическое, а эмоциональное значение: оно обозначает то, что в некотором смысле важно. Когда говорят, что время «нереально», обычно имеют в виду, что в некотором смысле и в некоторых случаях важно представлять себе универсум как целое, подобно тому как Творец, если бы Он существовал, должен был бы представлять его, когда решил его создать. При таком понимании весь ход развития оказывается внутр...