Андерсен Ганс-Христиан

1805 год
-
1875 год

Дания

«Гений - это яйцо, которое нуждается в тепле, 
в оплодотворении удачей, иначе из него ничего не выводится…»

Ганс-Христиан Андерсен.

 

 

Датский писатель, автор более 400 сказок. Всемирную известность и любовь читателей принесли Андерсену именно его сказки, хотя он работал в разных литературных жанрах.

В жизни «Андерсен боялся отравления, ограбления, соблазнения и сумасшествия; собак и потери паспорта; смерти от руки убийц, в воде, в огне - и возил с собой верёвку, чтоб в случае пожара вылезти в окно; погребения заживо - и клал у постели записку «На самом деле я не умер»; трихинеллёза - и не ел свинины; был подвержен агорафобии и свирепой ипохондрии; тревожился, что не так заклеил и неправильно надписал конверт; неделями переживал, что переплатил за билет или книгу. Всю жизнь мучился от зубной боли, а в старости у него болели даже вставные зубы. И, конечно, был страшно мнителен по части своей наружности - ему казалось, что над ним смеются. Над ним и смеялись. Отношения с жизнью никогда не бывают односторонними: если это любовь, то только взаимная. Нельзя с нелюбовью относиться к жизни и ждать любовных флюидов в ответ».

Пётр Вайль, Гений места, М., «КоЛибри», 2006 г., с. 359.

 

«В 1850-1870-е годы Андерсен под влиянием Х.К. Эрстеда (датский физик – Прим. И.Л. Викентьева) создаёт множество сказок, в которых в фантастической форме раскрывает достижения современной науки и техники. В сказке «Великий морской змей» жители подводного мира наблюдают «диковеннейшую морскую рыбу». Но это не что иное, как телеграфный кабель, опущенный на дно моря и «передающий вести с такою же быстротой, с какой доходит до земли луч солнца». В сказке «Дриада» сказочное существо, обитавшее в каштановом дереве, попадает в Париж и наблюдает чудеса науки и техники на всемирной парижской выставке».

Сергеев А.В., Эволюция жанра сказки в творчестве Х.К. Андерсена,  в Сб.: По небесной радуге за пределы мира: к 200-летнему юбилею Х.К. Андерсена / Отв. редакторы Вишневская Н.А. и др.,  М., «Наука», 2008 г., с. 20-21.

 

«Может быть, поэтому незадолго до смерти Андерсен сказал одному молодому писателю:
- Я заплатил за свои сказки большую и, я бы сказал, непомерную цену. Я отказался ради них от своего счастья и пропустил то время, когда воображение, несмотря на всю его силу и весь его блеск, должно было уступить место действительности. Умейте же, мой друг, владеть воображением для счастья людей и для своего счастья, а не для печали».

Паустовский К.Г., Золотая роза / Избранные произведения в 2-х томах, Том 2, М., «Художественная литература», 1977 г., с. 127-128.

 

«… у Андерсена - два соловья. Один на ветке, другой - механический. Который на ветке, выводит свои рулады естественно и прекрасно, механический - вроде заведённой шарманки. Но придворному капельмейстеру, доморощенному эстету, искусственная птица более по душе. Она, как выражается капельмейстер, «безукоризненно держит такт и поёт совсем по моей методе». У неё всё «запрограммировано, известно наперед». Можно отдать себе полный отчёт в её искусстве, разобрать и показать всё внутреннее устройство».

Приходько В.А., Постижение лирики, М., «Детская литература, 1988 г., с. 4.

 

 

«Любил ли Андерсен реальных, живых детей - вопрос спорный; писал ли он, думая в глубине души, что пишет именно для них, это тоже скорее сомнительно. Можно утверждать, что не только сказку о тени, ставшей двойником, или о Гадком Утёнке, этом символе поэта, но, быть может, и никакую другую из его сказок дети до конца не поймут. Зато несомненно, что Андерсен продолжал бы писать такие же посредственные книги, какие писал в молодости, если бы тридцати лет от роду не понял, что ему надо учиться у детей: учиться их языку, их восприятию сказки, учиться поэзии не сознаваемой, но творимой ими, и беспрепятственному преодолению действительности, вполне доступному только им.

Он учится у них не для того, чтобы приспособить к их пониманию свою поэзию, своё искусство, а для того, чтобы вырвать у них тайну их собственной поэзии, единственно требуемой творческим его духом, но неосуществимой без их участия. Он вслушивается в их слова, не чересчур подчинённые рассудочной последовательности; он старается понять законы, или верней беззаконность, их воображения; он восхищается столь естественной для них легкостью скачка из царства необходимости в другое, безграничное, беззаботное царство вымысла. В прелестной сказке «Уличный фонарь», где небесный свет, занесённый в фонарь звездой, не может проявиться вовне за отсутствием сальной свечки, он выразил муку творческого человека, не находящего пути к осуществлению своего творчества. Сам он этот путь нашёл: фонарной свечкой для него послужили дети и детство.

Всю жизнь Андерсен промечтал над тем, как враждует жизнь с мечтою, как действительность и вымысел делят между собой мир.

Ученик детей младенцем не стал; он стал поэтом. Тонкая трещинка никогда не закрылась для него между бессмертным миром поэзии и человеческим миром жизней и смертей. Об этой трещинке только и говорят все самые глубокие его сказки; всё, чему он научился, всё его искусство - только нежная и плотная ткань, скрывающая её от собственного его зрения. То поэзия, даже искупив себя страданием, не может стать жизнью, как в «Русалке»; то, как в «Гадком утёнке», она сама не знает о себе; то превращается она в корыстную выдумку о голом короле или в свою противоположность, самодовольную ложь двойника, выросшего из тени. Андерсен никогда не идилличен и очень редко предаётся беспечной радости повествования. Его сказки подёрнуты едва заметной дымкой печали, мудрости, иронии; во всех присутствует поэт, поэт уже познавший себя, как Гадкий Утёнок в конце сказки, но которому тем мучительней в этом мире - как его Русалочке - каждый шаг».

Вейдле В.В., Умирание искусства. Размышления о судьбе литературного и художественного творчества, СПб, «Аксиома»; «Мифрил», 1996 г., с. 131-133.

 

Ганс-Христиан Андерсен умер девственником.

 

Новости
Случайная цитата
  • Инерция мышления на уровне научных моделей
    «Однажды усвоив медицинскую или психоаналитическую точку зрения, очень трудно эти очки снять. Иногда даже уважаемые авторы допускают анекдотические ляпсусы. Так, литературовед Саймон Карлинский, доказывая, что Гоголь был гомосексуалистом, приводит такой факт: однажды Гоголь, гостивший у В.А. Жуковского в Зимнем дворце, был замечен одетым, поверх собственного костюма, в женскую душегрею и капот. Автор считает это свидетельством определенной сексуальной ориентации Гоголя. Но не проще ли предположи...