Россия (СССР)
Советская писательница и общественный деятель, начала печататься в 1903 году.
«Отец - известный врач, мать - из семьи музыкантов и математиков. В детстве видела события на Ходынке, баррикады 1905 года. С гимназических лет зарабатывала репетиторством и писанием газетных заметок. «Профессиональную работу, печатание, - вспоминала Шагинян, - датирую с пятнадцати лет и горжусь тем, что начала свою трудовую биографию в том же возрасте, в каком её начинает большая часть производственных рабочих».
Прашкевич Г.М., Красный сфинкс. История русской фантастики от В.Ф. Одоевского до Бориса Штерна, Новосибирск, Изд-во «Свиньин и сыновья», 2009 г., с. 317.
В 1908 - 1912 годах Мариэтта училась на историко-философском факультете московских Высших женских курсов В.И. Герье в Москве и в Народном университете им. А. Л. Шанявского. Изучала также минералогию, кристаллографию, прядильно-ткацкое дело и уже после революции -энергетику в Плановой академии Госплана.
Мариэтта Шагинян работала лектором, инструктором ткацкого дела, статистиком, историографом на ленинградских фабриках, корреспондентом газеты «Правда».
«В июле 1942 года Мариэтта Шагинян вступила в Компартию.
Это ничуть не мешало её размышлениям, часто, казалось бы, противоречащим уставу и букве партии.
«Нас окружает новый материал, который готовым в руки не даётся никому. Получить его, не познав его, - нельзя, а познать его, не участвуя в его делании, - невозможно.
Для пролетария единственной ценностью и измерительным критерием становится чувство личного бытия.
Это надо понимать не в смысле цепляния за жизнь и ценения жизни, - отнюдь нет! Это только значит, что между простою и ясною задачей жить и ежедневным материалом у пролетария не лежит никаких производных, искусственных, выработанных проводников. И потому материал жизни поступает у него непосредственно и наивно в душу, освещаемый лишь чувством ценности бытия, как такового.
Культурный человек опутан; он сам не осознаёт, до какой степени он опутан.
Культура забралась во все органы его восприятия: он слышит, видит, осязает с помощью неисчислимых навыков, вкусовых предпосылок, гипноза руководящего мнения, школьных, книжных, университетских указок. Закрывая глаза и уходя в себя, он встречает там вспаханное и перепаханное поле, обработанное идеями Достоевского, Толстого, Бергсона, Штейнера, Иванова-Разумника и... кого только ещё!
Любой нравственный конфликт изживается им с помощью (пусть даже бессознательной) разжёванных литературных подобий. Но вот он спасается от себя в быт, - в самый глупый быт. А культура и тут подставляет ему искусственные мостки: она создаёт ему «возбуждение аппетита», «ускорение пищеварения», «французскую гарантию от деторождения» и тому подобное.
Мольер, воскрешаемый на наших сценах, учит нас грубоватому остроумию; и потому да простит мне читатель, если я скажу, что символом нашего «кораллового отвердения» в быту служит... клизма...»
И далее: «Культурный человек опутан. Пролетариат - гол совершенно. Ему приходится изживать содержание жизни, как первым людям, как Робинзону, - за свой страх и риск, на собственный лад, в первинку. Спрашивается, что же получится в суждении и поведении пролетария, когда его, не снабжённого мостками культуры, поведут к искусству, к науке, к философии?
И когда он сам примется за созидание искусства, науки, философии, можно ли предугадать, что нового внесет он в эти последние?
Вместо ответа я расскажу вам об одном давнем опыте, запомнившемся мне на всю жизнь.
Лет десять назад, я читала, будучи курсисткой, тридцати рабочим, слушателям народного университета, лекции по истории греческой философии. Как истая курсистка, я чванилась наукой; я наслаждалась всеми «измами» и «логиями», которыми набивала свои лекции; и вот именно тогда я впервые поняла, что популяризировать не надо, что самым невежественным людям доступно понимание, хотя и остаётся недоступным знание.
Но это - шаг в сторону. Так вот, слушатели мои понимали и киренаиков, и гедоников, и циников, и ещё кое-что, на что сразу же обратили внимание и научили внимательно заметить и меня.
На лекции о Пифагоре они спросили меня: «вот философия, это значит путь жизни; у каждого свой; если примерно Аристипп ни во что кроме пьянства и чувствительности не верил, то он и жил сообразно, а Диоген знал, что и это тлен, и согласно своему учению оголился от мира; также и Пифагор с учениками жил по своей философии... это правильно. А почему же наша-то философия идёт сама по себе, а по ней не живут? Кант вот, к примеру, и самый Шопенгауэр, - жизнь, учил, есть ложь и надо в себе удушить волю, а сам жил, как и все люди, и хотел сколько влезет?!» - Слова эти ещё тогда потрясли меня, потрясли тем, что подходили к вопросу с новой, не нашей стороны.
Мы уже так оторвались от непосредственного чувства бытия, что система культурных ценностей, поднявшись над жизнью, стала автономной, чем-то вроде «государства в государстве».
У нас есть право в законе - и бесправие в жизни; пасифизм в идее - и война в жизни; справедливость в принципе - и несправедливость в действии; философия с кафедры - и обывательщина дома; красота в музее - и уродство в быту. И не в том вовсе дело, что так оно обстоит, а в том, что мы, культурные люди, привыкли к подобному «двойному гражданству» и несли его, несли с культурной отверделою, скептической покорностью».
Прашкевич Г.М., Красный сфинкс. История русской фантастики от В.Ф. Одоевского до Бориса Штерна, Новосибирск, Изд-во «Свиньин и сыновья», 2009 г., с. 327-328.
Мариэтта Шагинян написала ряд литературных портретов о выдающихся людях: В.Ф. Ходасевиче, С.В. Рахманинове, У. Блейке, И.В. Гёте и В.И. Ленине.
В юности на развитие Мариэтты Шагинян большое влияние оказало творчество И.В. Гёте.
Регистрация на конференц
Страница конференции во ВКонтакте: 
