Определение «лучших людей» по Ф.И. Достоевскому

«Лучшие  люди, –  эта  тема  стоит того, чтоб сказать о ней несколько слов.  Это  те люди,  без которых не живёт и не стоит никакое   общество  и  никакая   нация , при самом даже широком равенстве прав.

Лучшие  люди  бывают, естественно, двух родов:

1) перед которыми  и  сам народ  и  сама  нация  добровольно  и  свободно склоняют себя, чтя их истинную доблесть,  и 

2) перед которыми все или очень многие, из народа или  нации, преклоняют себя по некоторому, так сказать, уже принуждению,  и  если  и  считают их «лучшими  людьми»,  то  уже несколько условно, а не  то  чтобы вполне в самом деле.

На существование  этого «условного»  разряда лучших  людей, так сказать, официально признанных лучшими для высших целей порядка  и  твёрдости управления, – роптать нельзя: ибо происходят  этого  сорта «лучшие  люди «по закону историческому  и  существовали доселе во всех  нациях   и  государствах с начала мира, так что  никакое  даже  общество  не могло устроиться  и  связать себя в целое без некоторого в  этом  роде добровольного над собою насилия. Всякому  обществу, чтобы держаться  и жить, надо кого-нибудь  и  что-нибудь уважать непременно,  и, главное, всем  обществом, а не  то,  чтобы каждому как он хочет про себя.

Так как лучшие  люди  первого разряда,  то  есть истинно доблестные  и  перед которыми все или величайшее большинство  нации  преклоняются сердечно  и,  несомненно, – отчасти иногда неуловимы, потому что даже идеальны, подчас трудно определимы, отличаются странностями  и  своеобразностью, а снаружи так  и  весьма нередко имеют несколько даже неприличный вид, то  взамен их  и  устанавливаются лучшие  люди  уже условно, в виде, так сказать, касты лучших  людей, под официальным покровительством: «Вот, дескать, сих уважайте».

Если же при  этом эти  «условные»  и  действительно совпадают с лучшими  людьми  первого разряда (потому что не всё же  и  в первом разряде имеют неприличный вид)  и  тоже истинно доблестны,  то  цель не только вполне, но  и  вдвойне достигается.

Таковыми лучшими  людьми  были у нас с изначала княжеская дружина, потом бояре, священство (но лишь высшее), даже иные именитые купцы, – но последних бывало весьма немного. Надо заметить, что  эти  лучшие  люди,  и  у нас,  и  везде,  то  есть  и  в Европе, всегда вырабатывали себе под конец довольно стройный кодекс правил доблести  и  чести,  и  хоть  этот  кодекс в целом всегда бывал, конечно, довольно условен  и  с идеалами народными иногда даже сильно разнился, но в некоторых пунктах  и  он бывал довольно высок.

«Лучший»  человек  обязательно должен был умереть, например, за отечество, если жертва  эта  от него требовалась,  и  он умирал действительно по долгу чести, «потому-де поруха роду моему будет большая», –  и, уж конечно, всё-таки  это  было несравненно лучше, чем право на бесчестье, при котором  человек  бросает всё  и  всех в минуту опасности  и  бежит прятаться: «пропадай, дескать, всё на свете, был бы я  и  животы мои целы». Так велось у нас весьма долго,  и  надо заметить ещё раз, что у нас, в России,  эти  условные лучшие  люди, очень  и  очень часто  и  очень во многом, сходились в своих идеалах с лучшими  людьми  безусловными,  то  есть народными. Ну, конечно, не во всём  и  даже далеко, но, по крайней мере, смело можно сказать, что несравненно больше было тогда нравственного сближения между русскими боярами  и  русским народом, чем в Европе почти повсеместно в  то  же самое время между победителями тиранами – рыцарями  и  побежденными рабами – народом.

Но вдруг в организации наших лучших  людей  явилась  и  у нас некоторая радикальная даже перемена: лучшие  люди, все, по государеву указу, рассортированы были на четырнадцать разрядов, один другого выше, в виде как бы лестницы, под именем классов, так что получилось ровно четырнадцать разрядов человеческой доблести с немецкими именами. Изменение  это  в дальнейшем развитии своём отчасти  и  не достигло первоначальной цели, с которою было устроено, ибо прежние «лучшие  люди « тотчас же сами заняли  и  наполнили все  эти  четырнадцать новых разрядов,  и  вместо бояр стали только называться дворянством, но отчасти изменение  это   и  достигло цели, потому что оно, даже  и  очень сильно, раздвинуло старый забор.

Явился прилив новых сил снизу  общества, по нашей терминологии, демократических уже сил, –  и  особенно из семинаристов. Прилив  этот  привнёс много живительного  и  плодотворного в отдел лучших  людей, ибо явились  люди  со способностями  и  с новыми воззрениями, с образованием, ещё неслыханным по тогдашнему времени, хотя  и   то  же время  и  чрезвычайно презиравшие своё прежнее происхождение  и  с жадностью спешившие преобразиться, посредством чинов, поскорее в чистокровных дворян.

Надо заметить, что кроме семинаристов, из народа  и  из купцов например, лишь весьма немногие пробились в разряд «лучших  людей»,  и  дворянство продолжало  стоять  во главе  нации.

Разряд  этот  был весьма сально организован,  и  тогда как деньги, собственность, золотой мешок уже царили во всей Европе и считались там уже от искреннего сердца всем, что есть доблестного, всем, что есть лучшего в  людях  и между  людьми, у нас в России, – и  это  на памяти ещё нашей, генерал, например, до  того  ценился, что и самый богатый купец считал за великую честь залучить его к себе на обед.

Ещё недавно я читал один анекдот, которому бы не поверил, если б не знал, что он совершенная правда, про одну петербургскую даму, из верхнеклассного круга, которая всенародно согнала в одном концерте одну десятимиллионную купчиху с кресел и заняла её место, да ещё выбранила её публично, – и  это  всего каких-нибудь тридцать лет назад! Впрочем, надо сказать и  то, что  эти  «лучшие»  люди, столь окрепнув на своём месте, усвоили себе и несколько весьма даже хороших правил, например почти обязательность для себя хоть какого-нибудь образования, так что вся  эта  каста лучших  людей  была в  то  же время и по преимуществу образованным в России сословием, хранителем и носителем русского просвещения, каково бы там оно ни было. Нечего уж и говорить, что оно было тоже и единственным хранителем и носителем правил чести, но уже совершенно по европейскому шаблону, так что буква и форма правил совершенно осилили под конец искренность содержания: чести было много, ну, а честных  людей  под конец-то стало уж и не так много. В  этот  период, и особенно в конце его, сословие «лучших» очень уже отдалилось от народа в своих идеалах «лучшего  человека», так что над всеми почти народными представлениями о «лучшем» даже вслух смеялось.

Но вдруг произошёл один из самых колоссальных переворотов, которые когда-либо переживала Россия: уничтожилось крепостное право и произошла глубокая перемена во всём.

Правда, все четырнадцать классов остались как были, но «лучшие  люди «как будто поколебались. Вдруг как бы утратилось прежнее обаяние в массе  общества, как будто изменились в чём-то взгляды на «лучшее». Правда, изменились частию и не к лучшему; мало  того, началось что-то до крайности уже сбивчивое и неопределённое в понимании лучшего;  тем  не менее, прежний взгляд уже не удовлетворял, так что очень у многих начался в сознании чрезвычайно серьёзный вопрос: «кого же теперь считать будут лучшими, и, главное, откуда их ждать, где взять, кто возьмет на себя провозгласить их лучшими и на каких основаниях?  И  надобно ль кому-нибудь  это  брать на себя? Известны ли, наконец, хоть новые основания-то  эти,  и  кто поверит, что они именно  те  самые, на которых надо столь многое вновь воздвигнуть»?

Право,  эти  вопросы начались было уже очень у многих...».

Достоевский Ф.М., Лучшие люди / Дневник писателя: Избранные страницы, М., «Современник», 1989 г., с. 327-330.