Тупик научной психологии перед открытиями Зигмунда Фрейда…

Открытию «мира подсознания» Зигмунда Фрейда посвящена гигантская литература.

Чтобы оценить открытия, сделанные отцом психоанализа, целесообразно понимать тот тупик, в котором находилась «научная психология» в начале 80-х годов  XIX века.

Об этом подробно рассказывает в Стефан Цвейг в очерке «Зигмунд Фрейд», написанном в 1931 году:

Итак, Вена, конец XIX века:

«Доцент по неврологии - для двадцатидевятилетнего молодого, не имеющего состояния врача это завидное в Вене по тем временам и притом доходное звание. Фрейду следовало теперь из года в год пользовать, без устали, своих пациентов по толково-изученному, академически предуказанному методу, и он мог стать экстраординарным профессором и, в конце концов, даже гофратом. Но уже в то время проявляет себя характерный для него инстинкт самосохранения, который на протяжении всей жизни ведёт его всё дальше и всё глубже.

Ибо этот молодой доцент честно признаёт то, что боязливо замалчивают все другие неврологи друг перед другом и даже перед самим собою, а именно, что вся техника трактовки нервно-психических явлений, в той форме, в какой она преподаётся в то время, около 1885 года, беспомощнейшим образом и без всякой пользы для других застряла в тупике.

Но как практиковать другую, когда никакая другая в Вене не преподаётся? Все, что можно было заимствовать там, около 1885 года (и долгое время спустя), у профессоров, молодой доцент постиг до последних деталей - тщательную клиническую работу, безукоризненно-точное знание анатомии, а к тому же ещё  и главнейшие добродетели венской школы: строгую основательность и непреклонное усердие. Чему же учиться помимо этого у людей, знающих не больше, чем он сам?

Поэтому известие, что в течение нескольких лет психиатрия в Париже рассматривается с совершенно иной точки зрения, является для него могучим и непреодолимым искушением. Он узнаёт с изумлением и с недоверием, но в то же время испытывая соблазн, что Шарко, по началу и сам специалист по анатомии мозга, производит там своеобразные опыты при помощи того прошумевшего и преданного проклятию гипноза, который подвергся в Вене, со времени благополучного изгнания из города Франца Антона Месмера, семикратной опале. Издали,   пользуясь только сообщениями   медицинских журналов, нельзя получить отчётливого представления об опытах Шарко, это сразу понимает Фрейд; нужно самому их увидеть, чтобы судить о них. И тотчас же молодой учёный, с тем таинственным внутренним предчувствием, которое всегда указывает умам правильное направление, устремляется в Париж. Его патрон Брюкке поддерживает ходатайство молодого, не имеющего средств  врача о командировочной стипендии. Стипендия ему присуждается. И молодой доцент уезжает в Париж, чтобы ещё  раз начать снова, чтобы поучиться, прежде чем учить.

Тут он сразу же попадает в другую атмосферу. Правда, и Шарко, как и Брюкке, исходит из патологической анатомии, но он её  преодолел. В своей знаменитой книге «La foi qui guerib великий француз исследует, в отношении душевной их обусловленности, те чудеса религиозного исцеления, которые отрицались дотоле как недостоверные столь много о себе мнящей медицинской наукой, и устанавливает в этих явлениях определённую закономерность.

Вместо того чтобы отвергать факты, он начал толковать их и столь же непосредственно подошёл и ко всем другим чудесным методам врачевания, в том числе и к пользующемуся столь дурною славою месмеризму. Впервые встречается Фрейд с учением, которое не отмахивается презрительно, подобно венской школе, от истерии как от симуляции, но доказывает, пользуясь этой интереснейшею, в силу её  выразительности, болезнью, что вызываемые ею припадки являются следствием внутренних потрясений и должны быть поэтому истолковываемы в их психической обусловленности. На примере загипнотизированных пациентов Шарко показывает в переполненных публикою аудиториях, что всем знакомые, типические состояния парализованности могут посредством внушения быть вызваны в гипнотическом сне и потом устранены, и что, следовательно, это рефлексы не грубо-физиологические, но подчиненные воле. Если отдельные элементы учения Шарко не всегда являются убедительными для молодого венского врача, то все же на него неотразимо действует тот факт; что в области неврологии в Париже признается и получает оценку не только чисто-физическая, и психическая и даже метафизическая причинность; он чувствует с удовлетворением, что психология снова приблизилась здесь к старой науке о душе, и этот психический метод влечёт его больше, чем все до сих пор изученные. И в новом кругу Фрейду выпадает счастье - впрочем, можно ли назвать счастьем то, что по существу является инстинктивным взаимопониманием высокоодарённых умов? - счастье вызвать особый интерес к себе со стороны своего наставника.

Так же, как Брюкке, Мейнерт и Нотнагель в Вене, узнаёт сразу же и Шарко в Фрейде  творчески-мыслящую натуру и вступает с ним в личное общение. Он поручает ему перевод своих сочинений на немецкий язык и нередко отличает его своим доверием. Когда потом, через  несколько месяцев, Фрейд возвращается в Вену, его мировосприятие изменилось. Правда, он чувствует смутно, что и путь Шарко не вполне его путь, что и этого исследователя занимает слишком много физический эксперимент и слишком мало - то, что этот эксперимент доказывает в области психики. Но уже в течение этих немногих месяцев созрели в молодом ученом новое мужество и стремление к независимости. Теперь может начаться его самостоятельная творческая работа.

Перед тем, правда, нужно выполнить ещё  одну небольшую формальность. Всякий университетский стипендиат обязан, вернувшись, сделать сообщение о научных результатах своей заграничной командировки.

Это проделывает и Фрейд в Обществе врачей. Он рассказывает о новых путях, которыми идет Шарко, и описывает гипнотические опыты в Salpetriere. Но со времен Франца Антона Месмера сохранилось ещё  в медицинском цехе города Вены яростное недоверие ко всяким методам, связанным с внушением. Утверждение Фрейда, что можно вызывать искусственно симптомы истерии, встречается с снисходительною улыбкою, а его сообщение о том, что бывают даже случаи мужской истерии, вызывают явную весёлость в кругу коллег. Сперва его благожелательно похлопывают по плечу, - что за чушь навязали ему там, в Париже; но так как Фрейд не уступает, ему, как недостойному, преграждают за его отступничество вход в святилище лаборатории мозга, где, слава богу, занимаются ещё  психологией «строго научно». С того времени Фрейд остался bete noire венского университета, он не переступал  уже   порога   Общества   врачей, и только благодаря личной протекции одной влиятельной пациентки (как сам он, весело-настроенный, признается) получает он через много лет звание экстраординарного профессора. Но величественный факультет в высшей степени неохотно вспоминает о его принадлежности к академическому составу.

В день его семидесятилетия он даже предпочитает определённо не вспоминать об этом и обходится без всякого приветствия и пожеланий счастья. Ординарным профессором Фрейд никогда не сделался, равно как гофратом и тайным советником; он остался тем, кем был там с самого начала: экстраординарным профессором среди ординарных.

Своим мятежом против механистического подхода к невропатологии, выражавшегося в применении к психически-обусловленным заболеваниям исключительно таких средств, как раздражение кожи или назначение лекарств, Фрейд испортил себе не только академическую карьеру, но и врачебную практику. Отныне ему приходится идти своим, одиноким путем. И в начале этого пути он знает, пожалуй, только одно, чисто отрицательное, - а именно, что на решающие психологические открытия нельзя рассчитывать ни в лаборатории мозга, ни путём измерения нервной реакции особыми аппаратами. Только при помощи совершенно иного и с иной стороны подходящего метода можно приблизиться к таинственной области душевных сплетений; найти этот метод или, вернее, изобрести его - становится отныне страстной мечтою и страстным трудом его последующих пятидесяти лет. Некоторые указания относительно правильного пути дали ему Париж и Нанси. Но, так же как в искусстве, и в области науки одной мысли никогда не бывает достаточно для окончательного оформления; в деле исследования оплодотворение совершается путем скрещения идеи с опытом. Ещё  один, самый ничтожный толчок, и творческая мощь разрешится от бремени.

Этот толчок получается - столь интенсивно уже напряжение! - в результате личного дружеского общения с более старшим товарищем, доктором Иозефом Брейером, с которым Фрейд встречался и раньше, в лаборатории Брюкке. Брейер, чрезвычайно занятый работою домашний врач, весьма деятельный и в научной области, без определенной, однако, творческой установки, ещё  раньше, до парижской поездки Фрейда, сообщал ему об одном случае истерии у молодой девушки, при котором он достиг удачного результата совершенно особенным образом. У этой молодой девушки были налицо все обычные, зарегистрированные наукой явления истерии, этой наиболее выразительной из всех нервных болезней, т. е. параличные состояния, извращения психики, задержки и помрачение сознания. И вот Брейер подметил, что молодая девушка чувствовала облегчение всякий раз, когда имела возможность порассказать о себе то или другое. Врач, человек неглупый, терпеливо слушал все, что говорит больная, так как -убедился, что всякий раз, когда она изливала свою фантазию, наступало временное улучшение. Но среди всех этих отрывочных, лишенных внутренней связи признаний Брейер чувствовал, что больная искусно обходит молчанием наиболее существенное, решающее в деле возникновения ее истерии. Он заметил, что пациентка знает о себе кое-что такое, чего она отнюдь не желает знать и что она, по этой причине, в себе подавляет. Для того чтобы очистить путь к предшествующему ее переживанию, Брейер решает подвергнуть девушку систематическому гипнозу. Он надеется, что вне контроля воли будут устранены все задержки, препятствующие конечному установлению имевшего место факта (спрашивается, какое слово, вместо слова «задержки», применили бы мы, если бы психоанализ его не изобрел). И в самом деле, попытка его увенчивается успехом; в гипнотическом состоянии, когда чувство стыдливости как бы парализуется, девушка свободно признается в том, что она столь упорно замалчивала до сих пор перед лицом врача и что скрывала, прежде всего, от самой себя, а именно, что у постели больного отца она испытывала известного рода ощущения и потом их подавила. Эти оттесненные по соображениям благопристойности чувства нашли себе или вернее изобрели для себя, в качестве отвлечения, определенные болезненные симптомы. Ибо всякий раз, когда в состоянии гипноза девушка признается в этих своих чувствах, сразу же исчезают их суррогат - симптомы истерии».

Стефан Цвейг, Зигмунд Фрейд / Казанова, Фридрих Ницше, Зигмунд Фрейд, М., «Интерпракс», 1990 г., с. 187-191.