Васисуалий Лоханкин, как символ гнилой интеллигенции

Васисуалий Лоханкин – сатирический герой И. Ильфа и Е. Петрова:

«Ровно  в шестнадцать часов сорок минут Васисуалий Лоханкин объявил голодовку.

Он лежал на клеенчатом диване, отвернувшись от всего мира, лицом к выпуклой  диванной  спинке. Лежал  он  в  подтяжках  и зелёных носках, которые в Черноморске называют  также карпетками. Поголодав  минут  двадцать  в  таком  положении, Лоханкин застонал,  перевернулся  на другой бок и посмотрел на жену. При этом зелёные карпетки описали в воздухе  небольшую  дугу.  Жена бросала в крашеный дорожный мешок своё добро: фигурные флаконы, резиновый  валик  для  массажа,  два  платья  с хвостами и одно старое без хвоста, фетровый кивер  со  стеклянным  полумесяцем, медные патроны с губной помадой и трикотажные рейтузы.      

- Варвара!  -  сказал  Лоханкин  в  нос. Жена молчала, громко дыша.      - Варвара! - повторил он. -  Неужели  ты  в  самом  деле уходишь от меня к Птибурдукову?     
- Да, - ответила жена. - Я ухожу. Так надо.     
- Но  почему  же,  почему?  - сказал Лоханкин с коровьей страстностью.  Его  и  без  того  крупные  ноздри   горестно   раздулись. Задрожала фараонская бородка.     
- Потому что я его люблю.     
- А я как же?     
- Васисуалий! Я ещё вчера поставила тебя в известность. Я тебя больше не люблю.     
- Но я же тебя люблю, Варвара!     
- Это   твоё   частное   дело,   Васисуалий.  Я  ухожу  к Птибурдукову. Так надо.     
- Нет! - воскликнул Лоханкин. - Так не надо!  Не  может один человек уйти, если другой его любит!     
- Может,   -   раздражённо  сказала  Варвара,  глядясь  в карманное зеркальце. - И вообще перестань дурить, Васисуалий.      
- В  таком  случае  я  продолжаю  голодовку!  -  закричал несчастный  муж.  -  Я  буду голодать до тех пор, покуда ты не вернешься. День. Неделю. Год буду голодать!   Лоханкин  снова  перевернулся  и  уткнул  толстый  нос   в скользкую холодную клеёнку.   - Так  вот  и  буду  лежать  в  подтяжках,  - донеслось с дивана, - пока не  умру.  И  во  всём  будешь  виновата  ты  с инженером Птибурдуковым.  

Жена  подумала,   надела   на  белое  невыпеченное  плечо свалившуюся бретельку и вдруг заголосила:   - Ты не смеешь так говорить о Птибурдукове! Он выше тебя!

Этого Лоханкин не снёс. Он дернулся, словно  электрический разряд  пробил  его  во  всю  длину,  от  подтяжек  до  зелёных карпеток.     
- Ты самка, Варвара, - тягуче заныл он. - Ты  публичная девка!     
- Васисуалий, ты дурак! - спокойно ответила жена.     
- Волчица  ты,  -  продолжал  Лоханкин  в том же тягучем тоне. - Тебя я  презираю.  К  любовнику  уходишь  от  меня.  К Птибурдукову  от  меня уходишь. К ничтожному Птибурдукову нынче ты, мерзкая, уходишь от  меня.  Так  вот  к  кому  ты  от  меня уходишь!  Ты  похоти  предаться  хочешь с ним. Волчица старая и мерзкая притом!   Упиваясь  своим  горем,  Лоханкин  даже  не  замечал,  что говорит  пятистопным  ямбом,  хотя никогда стихов не писал и не любил их читать.     
- Васисуалий! Перестань паясничать,  -  сказала  волчица, застегивая  мешок.  -  Посмотри,  на  кого  ты  похож. Хоть бы умылся. Я ухожу. Прощай, Васисуалий! Твою  хлебную  карточку  я оставляю на столе.     

И  Варвара,  подхватив  мешок,  пошла к двери. Увидев, что заклинания не помогли, Лоханкин живо вскочил с дивана, подбежал к столу и  с  криком:  «Спасите!»  порвал  карточку. Варвара испугалась. Ей представился  муж,  иссохший  от  голода, с затихшими пульсами и холодными конечностями.

- Что ты сделал? - сказала она.
- Ты не смеешь голодать!     
- Буду! - упрямо заявил Лоханкин.     
- Это глупо, Васисуалий. Это бунт индивидуальности.     
- И этим я горжусь, - ответил Лоханкин подозрительным по ямбу тоном. - Ты  недооцениваешь  значения  индивидуальности  и вообще интеллигенции. […]

Ему очень не хотелось расставаться с Варварой. Наряду с  множеством недостатков y Варвары были два существенных достижения: большая белая грудь и служба. Сам Васисуалий никогда и нигде не служил. Служба помешала бы ему думать о значении русской интеллигенции, к каковой  социальной  прослойке  он  причислял и себя. Таким образом, продолжительные думы Лоханкина сводились к приятной и близкой теме: «Васисуалий Лоханкин и его значение», «Лоханкин и трагедия  русского  Либерализма», «Лоханкин и его роль в русской революции».  Обо  всем  этом  было  легко  и  покойно думать, разгуливая  по   комнате в фетровых  сапожках,  купленных на Варварины деньги, и поглядывая на любимый шкаф, где  мерцали церковным золотом корешки брокгаузовского энциклопедического словаря. Подолгу стаивал Васисуалий  перед  шкафом,  переводя взоры  с  корешка на корешок. По ранжиру вытянулись там дивные образцы  переплётного искусства: Большая медицинская энциклопедия, «Жизнь животных», пудовый  том  «Мужчина  и женщина», а также «Земля и люди» Элизе Реклю.

«Рядом с этой сокровищницей мысли, - неторопливо думал Васисуалий, - делаешься чище, как-то духовно растёшь». Придя к такому заключению, он радостно вздыхал, вытаскивал из-под шкафа «Родину» за 1899  год в переплёте цвета морской волны с пеной и брызгами, рассматривал  картинки  англо-бурской войны, объявление неизвестной дамы, под названием: «Вот как я увеличила свой бюст на шесть дюймов» - и прочие интересные штучки.

С  уходом Варвары  исчезла бы и материальная  база, на которой  покоилось благополучие достойнейшего  представителя мыслящего человечества. […]

Но было уже поздно. Напрасно хныкал Васисуалий о любви и голодной  смерти.  Варвара ушла навсегда,  волоча  за собой дорожный мешок с цветными рейтузами, фетровой шляпой, фигурными флаконами и прочими предметами дамского обихода.

И в жизни Васисуалия Андреевича наступил  период мучительных дум и моральных страданий. Есть  люди,  которые  не умеют  страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно  быстрее  и  незаметнее  для окружающих. Лоханкин  же страдал открыто, величаво, он хлестал своё горе чайными стаканами, он  упивался им. Великая скорбь давала  ему  возможность  лишний раз поразмыслить  о значении русской интеллигенции, а равно о трагедии русского либерализма.

«А может быть, так надо, - думал он, - может быть, это искупление,  и  я выйду из него очищенным? Не такова ли судьба всех стоящих выше толпы людей с тонкой  конституцией? Галилей, Милюков, А. Ф. Кони. Да, да, Варвара права, так надо!»

Душевная  депрессия не помешала ему, однако, дать в газету объявление о сдаче внаём  второй комнаты. «Это всё-таки материально поддержит меня на первых  порах», - решил Васисуалий.  И снова погрузился  в  туманные соображения о страданиях плоти и значении души как источника прекрасного».     

Ильф И., Петров Е., Золотой телёнок / Собрание сочинений в 5-ти томах, Том 2, М., «Государственное издательство художественной литературы», 1961 г., с. 139-147.